Безымянная планета  

on-line журнал для поклонников Валерия Леонтьева, выпуск № 4

Когда же я увидела его впервые? Кажется, это было в цирке. Снимали новогоднюю программу. Косым дождем на публику опрокидывался звездный дождь. И одинокая фигурка, точно обклеенная переливчатым костюмом, барахталась под фиолетовым куполом. Ее забавные судороги "торса с вращением вокруг собственной оси" не веселили. Хотя фигура эта пела в микрофон как бы что-то смешное. Таким я и запомнила его — кривлякой, шумным, пестрым и... одиноким. Со временем все эпитеты, кроме последнего, отпали. Он — белая ворона. Был, есть и, похоже, останется.

БЫЛ. Все началось с того, что малый из сыктывкарской филармонии был не такой как все. Это говорило о том, что на эстраду пришла либо личность, либо сумасшедший. И все решили, что второе все-таки вернее. Он не носил костюмов близкой сердцу серо-черной немаркой гаммы, а выряжался на эстраде броско и с наглостью. У микрофона держался вызывающе и скакал, прости Господи, козлом.

А о чем этот умалишенный пел? Да о чем угодно, только не о любви народа к партии и наоборот. И не о Родине. И не о чем-то там еще программном. В результате чего джентльменский набор времен застоя — запрет на выступления, на внешний вид, на песню. Что же, простите, это за певец? Да нормальный советский певец с заметными призна­ками лоботомии. Таких, надо сказать, в свое время на эстраде было немало.

Отказавшись играть по правилам, Валерий Леонтьев многое потерял. И сейчас, наверное, мог бы выступать перед пионерами с воспоминаниями на тему: "О влиянии стимулирующих средств времен застоя на творчество советского исполнителя". Средство было высокоэффективное — запретить. Любимый глагол режима. Вот только один, но достаточно яркий пример произвола, который сегодня выглядит дико и, кажется, происходил не двадцать—  пятнадцать лет назад, а в сред­невековье. Итак, место действия — концертный   зал   гостиницы   "Россия". Служебный вход. Певец пытается пройти, но его не пускают.

— Я участник вечера. Должен сегодня здесь петь. Меня пригласил Тухманов.

Это не аргументы для того, кто распорядился не пускать Леонтьева. Кто этот злодей? Их имена вряд ли что-то скажут молодому поколению — Промыслов, бывший мэр Москвы, Лапин, бывший телевизионный начальник. Да мало ли их было — чиновников, вершивших судьбы и упивающихся своей властью. И кто о них нынче помнит...

За что же его так притесняли? Только ли за пестроту и аляповатость костюмов, ужимки у микрофона? А может, Леонтьев был диссидентом или шпионом? Что же тут смешного? Возможно, был и тем, и другим, если действия расценивались как диверсия в сознании наших людей и подрыв устоев системы оболванивания. Во всяком случае, герой, которого он привел на сцену, не выглядел крутогрудым строителем коммунизма. Напротив— беззащитным и растерянным перед действительностью.

— Валера, а может быть, не стоило терпеть унижение ? Мотет быть, лучше было замолчать и так выразить свой протест?

—  Сегодня, я думаю, наверное, ничего страшного не случилось бы. если бы я замолчал. Но тогда, в начале пути, это казалось непоправимым. Я хотел петь — как жить, как дышать. И не видел в этом ничего преступного.

—  Главный урок, который ты вынес из тех времен?

—  Стену надо пробивать не криками и истериками, а работой. Я ходил по коридорам Центрального телевидения.  На   вопросы  знакомых отвечал:  "Снимаюсь  с  маниакальным   упорством".   И   не   привирал. Снимался   в   десятках   передач   в надежде на то, что останусь хотя бы в одной. Но, как правило, меня выстригали.

—  В твоем репертуаре были песни, за которые тебе стыдно?

—  Стыдно?  Пожалуй  нет.  Были моменты,   когда  меня  прикрывали на Гостелерадио, и только вмешательство маститого автора, чьи песни я, может быть, не очень любя, исполнял, спасало меня. Но таких случаев было немного.

—  Наверное, у тебя, нам и у многих художников,  есть вещи,  которые летали на полке...

—  Мне жаль, что зрители никогда не увидят тех песен, о которых можно  говорить  как  о  серьезных этапах моей работы. Это цикл песен Наума Олева к телефильму "Последний   довод    королей",    песни "Звездные войны" (музыка и слова Сашко), "Беседы с Отечеством" Давида Тухманова  на  стихи Атанаса Дрилинга. Думаю, многие изменили бы свое мнение обо мне.

ЕСТЬ. Леонтьев живет за шторами. В его комнате всегда полумрак. Четвертая стена из тяжелой ткани скрывает его от мира, который гремит за окнами. Там, с силой молодого ветра, гуляет его слава, сплетни о нем, бушуют его поклонницы. Он один. И одинок, как почти каждая звезда?

— Может быть. Во всяком случае, бывают моменты, когда я себя чувствую одиноким.  Цветы, овации, успех не дают мне ощущения понимания и сочувствия.

Когда нет концертов, он днем спит. Ночью — бодрствует. Живет как филин. И не по-людски — часто бранит его мать. Квартиры нет. Жены тоже нет. Хотя регулярно находятся женщины, которые объявляют себя его законными супругами с правами на имущество. И он регулярно получает письма, которые начинаются словами "Здравствуй, дорогой папочка". Его дом — квартира московского приятеля. Семья — его команда: крепкая, мрачноватая гитаристка Люся, гримерша Валя, Ноля Кара — директор коллектива Валерия Леонтьева. Может, кто-то еще забежит на огонек.

Но по ночам он любит предаваться фантастическим мечтам. "Мерседес". Нет, парк белых "Мерседесов". Личный самолет, а может быть, и катер. Вилла на берегу моря. И еще.. Слетать на Адриатику зимой, минуя унизительные очереди "Аэрофлота" — недурная затея. Но это ли предел его мечтании?

— Иногда мне кажется, что я потерял или не использовал возможность стать писателем. Мне было шестнадцать, когда я пробовал писать фантастику. Она, думал я, будет о светлом будущем. Вот ты уже и смеешься. Многим эта мысль кажется несерьезной или просто инфантильным бредом. Но я думаю вот о чем. Все, что произошло с нами, с человечеством за столько лет — ради чего? Для чего люди гибли, что-то совершали, строили и созидали? Наверное, не только ради жирного куска колбасы... Я это называю светлым будущим без привязки к коммунистической идеоло­гии.

— Послушай, ты можешь считать меня скептиком, но я не верю в то, что оно возможно. А сам-то ты веришь, если каждый день сталкиваешься с людьми, поступки которых трудно назвать человеческими...

—  Это непростой разговор. Человек слаб,  жаден,   завистлив.   Он совершает дикие  поступки,  и  его сознание находится на уровне пещерного развития: всех растолкать локтями и схватить кусок. Примеров сколько угодно. Далеко ходить не надо. Скажем, я получаю посылку, в которой  варенье. Вроде бы  неплохо, если не считать того, что в него подмешано битое стекло. За что она меня ненавидит? Или та, которая звонила полгода и молчала, а потом  заявила,  что  будет звонить до тех пор, пока я не сдохну. Сказала обо мне, как о собаке. И все-таки... Есть и другие люди. Наверное, я бы писал о сегодняшнем дне для будущего.   Именно   об  этом   книги Стругацких, Лема, Кларка, которых я люблю.

БУДЕТ. Что с ним станется несколько лет спустя? Наверное, выпустит новую программу. Поставит, как мечтает, мюзикл. Запишет еще одну пластинку. Получит большую квартиру и, возможно, женится. И дети... а почему бы и нет? Заработает много денег, вложит их в студию, купит аппаратуру. А может, осуществит мечту юности и засядет за книгу. Только это будут не воспоминания о временах застоя. Знаю наверняка другое — она будет называться "Воспоминания о будущем". Я же говорю — белая ворона.

Клавдия АЛЕКСАНДРИДИ

Фото Александра Шогнна, Дмитрия Ловковского